Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит:
Забыт и свет и шумный бал,
А глаз меж тем с нее
не сводит
Какой-то важный генерал.
Друг другу тетушки мигнули,
И локтем Таню враз толкнули,
И каждая шепнула ей:
«Взгляни налево поскорей». —
«Налево? где? что там такое?» —
«Ну, что
бы ни было, гляди…
В той кучке, видишь? впереди,
Там, где еще в мундирах двое…
Вот отошел… вот боком стал… —
«Кто? толстый этот генерал...
Но я
не создан для блаженства;
Ему чужда душа моя;
Напрасны ваши совершенства:
Их вовсе недостоин я.
Поверьте (совесть в том порукой),
Супружество нам будет мукой.
Я, сколько ни любил
бы вас,
Привыкнув, разлюблю тотчас;
Начнете плакать: ваши слезы
Не тронут сердца моего,
А будут лишь бесить его.
Судите ж вы,
какие розы
Нам заготовит Гименей
И, может быть, на много дней.
Когда б он знал,
какая рана
Моей Татьяны сердце жгла!
Когда
бы ведала Татьяна,
Когда
бы знать она могла,
Что завтра Ленский и Евгений
Заспорят о могильной сени;
Ах, может быть, ее любовь
Друзей соединила б вновь!
Но этой страсти и случайно
Еще никто
не открывал.
Онегин обо всем молчал;
Татьяна изнывала тайно;
Одна
бы няня знать могла,
Да недогадлива была.
Недуг, которого причину
Давно
бы отыскать пора,
Подобный английскому сплину,
Короче: русская хандра
Им овладела понемногу;
Он застрелиться, слава Богу,
Попробовать
не захотел,
Но к жизни вовсе охладел.
Как Child-Harold, угрюмый, томный
В гостиных появлялся он;
Ни сплетни света, ни бостон,
Ни милый взгляд, ни вздох нескромный,
Ничто
не трогало его,
Не замечал он ничего.
Наконец кучер, потерявши терпение, прогнал и дядю Митяя и дядю Миняя, и хорошо сделал, потому что от лошадей пошел такой пар,
как будто
бы они отхватали
не переводя духа станцию.
— Итак, я
бы желал знать, можете ли вы мне таковых,
не живых в действительности, но живых относительно законной формы, передать, уступить или
как вам заблагорассудится лучше?
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною,
как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и
как будто
бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя
не выдаст».
Если
бы хоть кто-нибудь из тех людей, которые любят добро, да употребили
бы столько усилий для него,
как вы для добыванья своей копейки!.. да умели
бы так пожертвовать для добра и собственным самолюбием, и честолюбием,
не жалея себя,
как вы
не жалели для добыванья своей копейки!..
Иван Антонович
как будто
бы и
не слыхал и углубился совершенно в бумаги,
не отвечая ничего. Видно было вдруг, что это был уже человек благоразумных лет,
не то что молодой болтун и вертопляс. Иван Антонович, казалось, имел уже далеко за сорок лет; волос на нем был черный, густой; вся середина лица выступала у него вперед и пошла в нос, — словом, это было то лицо, которое называют в общежитье кувшинным рылом.
Мертвые души, губернаторская дочка и Чичиков сбились и смешались в головах их необыкновенно странно; и потом уже, после первого одурения, они
как будто
бы стали различать их порознь и отделять одно от другого, стали требовать отчета и сердиться, видя, что дело никак
не хочет объясниться.
Даже начальство изъяснилось, что это был черт, а
не человек: он отыскивал в колесах, дышлах, [Дышло — толстая оглобля, прикрепляемая к середине передней оси повозки при парной упряжке.] лошадиных ушах и невесть в
каких местах, куда
бы никакому автору
не пришло в мысль забраться и куда позволяется забираться только одним таможенным чиновникам.
— Нет,
не курю, — отвечал Чичиков ласково и
как бы с видом сожаления.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о том,
как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда
как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего
не было.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «И теперь, — говорит Коробочка, — я
не знаю, говорит, что мне делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего
не знаю…» Так вот происшествия! Но только если
бы вы могли сколько-нибудь себе представить,
как я вся перетревожилась.
— То есть, если
бы он
не так со мной поступил; но он хочет,
как я вижу, знаться судом. Пожалуй, посмотрим, кто выиграет. Хоть на плане и
не так ясно, но есть свидетели — старики еще живы и помнят.
— Так
как моя бричка, — сказал Чичиков, —
не пришла еще в надлежащее состояние, то позвольте мне взять у вас коляску. Я
бы завтра же, эдак около десяти часов, к нему съездил.
—
Как, губернатор разбойник? — сказал Чичиков и совершенно
не мог понять,
как губернатор мог попасть в разбойники. — Признаюсь, этого я
бы никак
не подумал, — продолжал он. — Но позвольте, однако же, заметить: поступки его совершенно
не такие, напротив, скорее даже мягкости в нем много. — Тут он привел в доказательство даже кошельки, вышитые его собственными руками, и отозвался с похвалою об ласковом выражении лица его.
— Я
не понимаю, папа,
как ты можешь смеяться! — сказала она быстро. Гнев отемнил прекрасный лоб ее… — Бесчестнейший поступок, за который я
не знаю, куды
бы их следовало всех услать…
Но Чичиков прикинулся,
как будто и
не слышал, о чем речь, и сказал,
как бы вдруг припомнив...
На что
бы, казалось, нужна была Плюшкину такая гибель подобных изделий? во всю жизнь
не пришлось
бы их употребить даже на два таких имения,
какие были у него, — но ему и этого казалось мало.
— Если
бы ты играл,
как прилично честному человеку. Но теперь
не могу.
Казалось,
как бы и самые финансы
не были в завидном состоянии.
Прежде он
не хотел вступать ни в
какие сношения с ними, потому что был
не более
как простой пешкой, стало быть, немного получил
бы; но теперь… теперь совсем другое дело: он мог предложить
какие угодно условия.
— И такой скверный анекдот, что сена хоть
бы клок в целом хозяйстве! — продолжал Плюшкин. — Да и в самом деле,
как прибережешь его? землишка маленькая, мужик ленив, работать
не любит, думает,
как бы в кабак… того и гляди, пойдешь на старости лет по миру!
Следовало
бы тоже принять во внимание и прежнюю жизнь человека, потому что, если
не рассмотришь все хладнокровно, а накричишь с первого раза, — запугаешь только его, да и признанья настоящего
не добьешься: а
как с участием его расспросишь,
как брат брата, — сам все выскажет и даже
не просит о смягчении, и ожесточенья ни против кого нет, потому что ясно видит, что
не я его наказываю, а закон.
Товарищ или приятель тебя надует и в беде первый тебя выдаст, а копейка
не выдаст, в
какой бы беде ты ни был.
Если
бы терзаемому палящей жаждой влил кто в засохнувшее горло струю ключевой воды, то он
бы не оживился так,
как оживился бедный Чичиков.
Но
как вдруг исчезнул
бы этот гнев, если
бы она увидела в несчастии того самого, на кого гневалась,
как бы вдруг бросила она ему свой кошелек
не размышляя, умно ли это или глупо, и разорвала на себе платье для перевязки, если б он был ранен!
Заметив и сам, что находился
не в надежном состоянии, он стал наконец отпрашиваться домой, но таким ленивым и вялым голосом,
как будто
бы, по русскому выражению, натаскивал клещами на лошадь хомут.
— Приятное столкновенье, — сказал голос того же самого, который окружил его поясницу. Это был Вишнепокромов. — Готовился было пройти лавку без вниманья, вдруг вижу знакомое лицо —
как отказаться от приятного удовольствия! Нечего сказать, сукна в этом году несравненно лучше. Ведь это стыд, срам! Я никак
не мог было отыскать… Я готов тридцать рублей, сорок рублей… возьми пятьдесят даже, но дай хорошего. По мне, или иметь вещь, которая
бы, точно, была уже отличнейшая, или уж лучше вовсе
не иметь.
Не так ли?
— Ваше сиятельство, — сказал Муразов, — кто
бы ни был человек, которого вы называете мерзавцем, но ведь он человек.
Как же
не защищать человека, когда знаешь, что он половину зол делает от грубости и неведенья? Ведь мы делаем несправедливости на всяком шагу и всякую минуту бываем причиной несчастья другого, даже и
не с дурным намереньем. Ведь ваше сиятельство сделали также большую несправедливость.
Говорили они все как-то сурово, таким голосом,
как бы собирались кого прибить; приносили частые жертвы Вакху, показав таким образом, что в славянской природе есть еще много остатков язычества; приходили даже подчас в присутствие,
как говорится, нализавшись, отчего в присутствии было нехорошо и воздух был вовсе
не ароматический.
Черты такого необыкновенного великодушия стали ему казаться невероятными, и он подумал про себя: «Ведь черт его знает, может быть, он просто хвастун,
как все эти мотишки; наврет, наврет, чтобы поговорить да напиться чаю, а потом и уедет!» А потому из предосторожности и вместе желая несколько поиспытать его, сказал он, что недурно
бы совершить купчую поскорее, потому что-де в человеке
не уверен: сегодня жив, а завтра и бог весть.
— Есть у меня, пожалуй, трехмиллионная тетушка, — сказал Хлобуев, — старушка богомольная: на церкви и монастыри дает, но помогать ближнему тугенька. А старушка очень замечательная. Прежних времен тетушка, на которую
бы взглянуть стоило. У ней одних канареек сотни четыре. Моськи, и приживалки, и слуги,
каких уж теперь нет. Меньшому из слуг будет лет шестьдесят, хоть она и зовет его: «Эй, малый!» Если гость как-нибудь себя
не так поведет, так она за обедом прикажет обнести его блюдом. И обнесут, право.
— Видите ли что? — сказал Хлобуев. — Запрашивать с вас дорого
не буду, да и
не люблю: это было
бы с моей стороны и бессовестно. Я от вас
не скрою также и того, что в деревне моей из ста душ, числящихся по ревизии, и пятидесяти нет налицо: прочие или померли от эпидемической болезни, или отлучились беспаспортно, так что вы почитайте их
как бы умершими. Поэтому-то я и прошу с вас всего только тридцать тысяч.
Он то и дело подливал да подливал; чего ж
не допивали гости, давал допить Алексаше и Николаше, которые так и хлопали рюмка за рюмкой, а встали из-за стола —
как бы ни в чем
не бывали, точно выпили по стакану воды.
— Да
как сказать — куда? Еду я покуда
не столько по своей надобности, сколько по надобности другого. Генерал Бетрищев, близкий приятель и, можно сказать, благотворитель, просил навестить родственников… Конечно, родственники родственниками, но отчасти, так сказать, и для самого себя; ибо видеть свет, коловращенье людей — кто что ни говори, есть
как бы живая книга, вторая наука.
Но
как ни исполнен автор благоговения к тем спасительным пользам, которые приносит французский язык России,
как ни исполнен благоговения к похвальному обычаю нашего высшего общества, изъясняющегося на нем во все часы дня, конечно, из глубокого чувства любви к отчизне, но при всем том никак
не решается внести фразу
какого бы ни было чуждого языка в сию русскую свою поэму.
Улинька опустилась в кресла и закрыла рукой прекрасные глаза;
как бы досадуя на то, что
не с кем было поделиться негодованием, сказала она...
Как бы то ни было, цель человека все еще
не определена, если он
не стал наконец твердой стопою на прочное основание, а
не на какую-нибудь вольнодумную химеру юности.
Никак
не мог он понять, что
бы значило, что ни один из городских чиновников
не приехал к нему хоть
бы раз наведаться о здоровье, тогда
как еще недавно то и дело стояли перед гостиницей дрожки — то почтмейстерские, то прокурорские, то председательские.
…что и для вас самих будет очень выгодно перевесть, например, на мое имя всех умерших душ,
какие по сказкам последней ревизии числятся в имениях ваших, так, чтобы я за них платил подати. А чтобы
не подать
какого соблазна, то передачу эту вы совершите посредством купчей крепости,
как бы эти души были живые.
В угольной из этих лавочек, или, лучше, в окне, помещался сбитенщик с самоваром из красной меди и лицом так же красным,
как самовар, так что издали можно
бы подумать, что на окне стояло два самовара, если б один самовар
не был с черною
как смоль бородою.
— Послушайте, любезные, — сказал он, — я очень хорошо знаю, что все дела по крепостям, в
какую бы ни было цену, находятся в одном месте, а потому прошу вас показать нам стол, а если вы
не знаете, что у вас делается, так мы спросим у других.
Если
бы в темной комнате вдруг вспыхнула прозрачная картина, освещенная сзади лампою, она
бы не поразила так,
как эта сиявшая жизнью фигурка, которая точно предстала затем, чтобы осветить комнату.
Платон Михалыч Платонов был Ахиллес и Парид [Так в рукописи. Следует: Парис.] вместе: стройное сложение, картинный рост, свежесть — все было собрано в нем. Приятная усмешка с легким выраженьем иронии
как бы еще усиливала его красоту. Но, несмотря на все это, было в нем что-то неоживленное и сонное. Страсти, печали и потрясения
не навели морщины на девственное, свежее его лицо, но с тем вместе и
не оживили его.
Не загляни автор поглубже ему в душу,
не шевельни на дне ее того, что ускользает и прячется от света,
не обнаружь сокровеннейших мыслей, которых никому другому
не вверяет человек, а покажи его таким,
каким он показался всему городу, Манилову и другим людям, и все были
бы радешеньки и приняли
бы его за интересного человека.
И, уехав домой, ни минуты
не медля, чтобы
не замешивать никого и все концы в воду, сам нарядился жандармом, оказался в усах и бакенбардах — сам черт
бы не узнал. Явился в доме, где был Чичиков, и, схвативши первую бабу,
какая попалась, сдал ее двум чиновным молодцам, докам тоже, а сам прямо явился, в усах и с ружьем,
как следует, к часовым...
Без девчонки было
бы трудно сделать и это, потому что дороги расползались во все стороны,
как пойманные раки, когда их высыплют из мешка, и Селифану довелось
бы поколесить уже
не по своей вине.
Не раз давно уже он говорил со вздохом: «Вот
бы куда перебраться: и граница близко, и просвещенные люди, а
какими тонкими голландскими рубашками можно обзавестись!» Надобно прибавить, что при этом он подумывал еще об особенном сорте французского мыла, сообщавшего необыкновенную белизну коже и свежесть щекам;
как оно называлось, бог ведает, но, по его предположениям, непременно находилось на границе.